Впечатления от пятничного вечера

Предисловие ко второй публикации

Перед вами одна из первых моих прозаических работ. Написанная год назад, она слишком прямолинейна, местами наивна и чересчур серьезна. Но именно в этой неловкости и скрывается главное — живое, неподдельное желание понять людей вокруг. Сейчас, с высоты опыта, вижу все огрехи. Но сильные стороны — та самая искренняя интонация и попытка заглянуть за фасад «города Жёлтого дьявола» — никуда не делись.

Записной поставщик фельетонов,
Офицеры гвардейских полков
И безличная сволочь салонов –
Всех молчаньем прейти я готов!

Н.А. Некрасов, «Балет»

Впечатления от пятничного вечера

Москва. Не так давно пошла вторая четверть века... И время продолжает идти... Между тем, по улице снуют люди и автомобили: утром все торопятся по своим делам, а вечером спешат к домашнему очагу. Но пятница, пятница – особый день. Когда наступает пятничный вечер и на землю опускается прохладная дымка, освященная жёлтым светом уличных фонарей, ото сна отходят питейные заведения и загораются огни в ночных клубах.

Я частенько брожу один такими пятничными вечерами по улицам столицы. Не с целью выпить. Не с целью завести знакомство. Нет, совсем нет. Я смотрю на город, город Жёлтого дьявола, и пытаюсь понять, кто его жители. Чем они живут? О чём думают и как отдыхают? Все эти вопросы, занимающие мой разум в минуты безделья, находят свои ответы в пятницу.

Поздний пятничный вечер. Нежный, пастельный фасад старинного дома грустно поглядывает на Чистопрудный бульвар. Новые, просторные трамваи-гусеницы снуют по сверкающим холодным рельсам... Январская оттепель. Откуда-то издалека доносится еле слышимая танцевальная музыка. На замызганной витрине цветочного магазина горит вывеска "открыто"... Впрочем, туда заходят обыкновенно совсем не за цветами. Именно – за табачными изделиями. Вот – какой-то старикашка в чёрной куртке со сморщенным капюшоном курит сигарету возле памятника Грибоедову. Он стоит, оперившись на свою металлическую трость. Стоит и смотрит. Смотрит с каким-то неестественным прищуром и периодически отводит голову вбок, чтобы искоса взглянуть на мелькающих мимо него прохожих.

Я прошёл рядом с ним. Передо мной открылась долгая слабо освещенная аллея. Усталый, замызганный бездомный тяжко кряхтел, кашлял, в полумраке лёжа на лавочке. Я ускорил шаг и мимо меня быстро прошли лица гуляющих. Какие они были? В полутьме аллеи они казались тусклыми, неестественными, болезненными. Словно призраки пронеслись они мимо меня... Или же я пронёсся мимо них. Как бы то ни было, я преодолел аллею и вышел на перекрёсток.

Там – гул. Гудит музыка из какого-то бара. Если этот гул можно назвать музыкой. Слова неразличимы, они слились в какое-то бездумное, тупое, прерывистое мычание. Топот ритма бил по ушам словно молоток повара, готовящего говяжью отбивную. Дверь этого заведения была открыта. Из него выходили, в него заходили. Вокруг собралась толпа, из которой к небу устремлялись тонкие ручейки дыма. Поправив картуз, я решительно двинулся навстречу дымящим и, протиснувшись через их сборище, медленно вошёл в заведение. Там – ещё больший гул. Гул разговоров. Ещё больше людей. Пахнет странно. Я прислонился к стене и оглянулся: вокруг меня – море голов. Кто-то танцует, кто-то пьёт, кто-то гутарит. Я прислушался.

Недалеко от меня стояла компания молодых парней и девушек, лет 20-25. Они уже изрядно выпили и что-то очень эмоционально обсуждали. Обсуждение их прерывалось то громким гоготом, то лобызаниями. Курносый, низенький молодой человек с густыми чёрными бровями много шутил и сверкал своими большими глазами. Его приятель – долговязый крашенный блондин в байкерской кожанке и солнцезащитных очках пил коктейль. В их компании я внимательно разглядел одну девушку. Среднего роста, в чёрной рубашке с короткими рукавами поверх черного топика, с татуировкой на левой руке и пирсингом на лице, она пила и время от времени заливалась смехом. Я не слышал всего их обсуждения, только фрагментами. Не уловил я и тему беседы. Хотя, будто и не было её в помине... Говорили обо всём и ни о чём. Смех же носил скорее патологический характер, ибо прилагался к абсолютно случайно выбранным фразам или к штукам а-ля КВН. "Скверно, конечно...", – подумал я...

Пока я следил за компанией, ко мне неожиданно подошёл молодой человек монголоидной наружности. Он не представился и спросил, чем я занят. Услышав от меня ответ, что я-де прихожу в такие места, чтобы посмотреть на людей и всегда нахожу что-то новое (последняя фраза была скорее лукавством, ибо ничего принципиально нового я из раза в раз не нахожу), сказал: "Да, я вот тоже тут новое периодически нахожу". Далее последовал его философский монолог про "новое", оконченный парой реплик о том, как он из данного прекрасного заведения однажды попал в свингер-клуб. Я утвердительно кивнул и уважительно улыбнулся, после чего мой новоиспеченный собеседник растворился в дымке толпы.

Тогда я возвратил внимание к той компании. Несмотря на очевидную пустоту, они продолжали веселиться. Вернее, делали вид, что веселятся. Их смех звучал звонко, но слишком часто прерывался короткими паузами – словно на мгновение каждый из них вспоминал что-то важное, что-то, о чём лучше не думать, и поспешно возвращался в привычный гул. Разговоры сыпались бессвязными фразами, то срываясь в громкий хохот, то растворяясь в гуле музыки.

Я снова посмотрел на девушку. Она пила, запрокинув голову, потом что-то сказала блондину и лениво улыбнулась, словно пытаясь убедить саму себя, что этот момент хоть чего-то стоит. Но в уголках её глаз затаилась усталость. Да и у всех остальных – в жестах, в взглядах, в том, как жадно глотали спирт и смеялись чуть громче, чем требовалось, – сквозила обречённость.

Они жили в этой круговерти – вечерах, сливающихся в однообразный туман, в коротких знакомствах, которые не значили ничего, в шуме, который заглушал всё остальное.

Я смотрел на них — на эти фигуры, что сновали туда-сюда, говорили, смеялись, пили, курили, прикасались друг к другу — и вдруг понял: это даже не жизнь. Иногда, может быть, в какой-то тёмной комнате, когда музыка стихала и алкоголь больше не дурманил, они задумывались об этом. Кто-то лежал в постели и бессильно смотрел в потолок, кто-то даже плакал, ощущая тяжесть бытия, но ничего не менялось. Утром они снова вставали, снова шли по кругу, снова возвращались сюда, чтобы раствориться в гуле, в дыме, в бессмысленных словах. Они могли осознавать свою обречённость, но не делали ни шага к тому, чтобы выбраться. Потому что это требовало бы усилий, воли, мужества — а их не было. Было только бесконечное повторение, попытка прожить ещё одну ночь, ещё один день, не думая, не решая, не выбираясь.

Послесловие. Из рассказа М. Горького «Город жёлтого дьявола»

На площадях и в маленьких скверах, где пыльные листья деревьев мертво висят на ветвях, — возвышаются темные монументы. Их лица покрыты толстым слоем грязи, глаза их, когда-то горевшие любовью к родине, засыпаны пылью города. Эти бронзовые люди мертвы и одиноки в сетях многоэтажных домов, они кажутся карликами в черной тени высоких стен, они заплутались в хаосе безумия вокруг них, остановились и, полуослепленные, грустно, с болью в сердце смотрят на жадную суету людей у ног их. Люди, маленькие, черные, суетливо бегут мимо монументов, и никто не бросит взгляда на лицо героя. Ихтиозавры капитала стерли из памяти людей значение творцов свободы.

Кажется, что бронзовые люди охвачены одной и той же тяжелой мыслью:

«Разве такую жизнь хотел я создать?»

Вокруг кипит, как суп на плите, лихорадочная жизнь, бегут, вертятся, исчезают в этом кипении, точно крупинки в бульоне, как щепки в море, маленькие люди. Город ревет и глотает их одного за другим ненасытной пастью.

Одни из героев опустили руки, другие подняли их, протягивая над головами людей, предостерегая:

— Остановитесь! Это не жизнь, это безумие... Все они — лишние в хаосе уличной жизни, все не на месте в диком реве жадности, в тесном плену угрюмой фантазии из камня, стекла и железа.

Однажды ночью они все вдруг сойдут с пьедесталов и тяжелыми шагами оскорбленных пройдут по улицам, унося тоску своего одиночества прочь из этого города, в поле, где блестит луна, есть воздух и тихий покой. Когда человек всю жизнь трудился на благо своей родины, он этим, несомненно, заслужил, чтоб после смерти его оставили в покое.