Поэт изысков

Поэт под низким потолком
В дремучий зимний, долгий час,
Писал стихи свои тайком,
Сокрыв их от сторонних глаз.
Не безмятежен был душой:
Он все метался в злой тревоге,
И от неё косились ноги,
И зубы с бедною губой
Резвились в ручейке кровавом...
А на челе его кудрявом,
Вопрос томился роковой:

«О боже, но о чем писать же?
Ох, как устал, как изнемог...
Когда-то то воспел я даже,
Чего и сам понять не мог.
Отродье алчущего неба,
И грозный хохот топоров,
И запах, запах... то ли хлеба,
То ли гортензии цветов... —
Всё было эталоном стиля:
Я, слова вольного слуга...», —
Поэт замялся вдруг слегка,
И тут тоска его сразила!

Он сел за стол, надвинув плечи,
И долго мямлил над листом,
Но вдруг яснее стали речи:
Проговорил поэт о том,
Что знает губ её отливы,
Их металлический отсвет,
Их терпкий вкус, подобный сливе...
Поэт писал, но тут в надрыве
Ему всю глотку извело:

«Ох, строка обычная, горькая строка,
Отчего являешься, так ко мне строга?
Ох, клише бездарное, всем мольбам назло,
Изложить тебя мне вновь не повезло!..»

Так содрогнулся в злобе пылкой,
Порвав несчастный бледный лист,
И дальше ухищрялся пыткой
В безумьи тщетном скандалист.

Поэт изысков, бедолага,
В такие дебри забрался,
Что даже писчая бумага,
В сторонку медленно ползя,
В чернилах синих извивалась,
И лишь вопросом задавалась:
«Ужель иначе нам нельзя
Творить и делать то красиво?»

А тот метался суетливо,
Заместо губ её отлива,
Воспевши терпкий сигарет
Дымок и тёмный отзвук пива.

Мораль же такова, читатель:

Поэта красит не комичный,
Не пёстрый и заумный слог,
И не сюжет шизофреничный.
Лишь тот поэтом статься смог,
Кто правды, красоты не чужд,
Кто из мещан эстетских нужд
Не сотворил себе кумира.

Да, может, благо мира
От нас и требует теперь
Разоблачения... Поверь,
Что настоящая сатира
И настоящая борьба
Лишь там, где безустанно лира,
И альт, и медная труба
Народу служат маяком!
А не играючи тайком
Свои неясные напевы,
Ласкают тот брезгливый слух,
Который к правде мира глух
И все её добра посевы
Он отвергает как клише —
Что, мол, поэту по душе!